Антон Чехов, человек без детства

Отец Антона Чехова заставлял своих детей делать две важные вещи: помогать ему в магазине и петь в церкви. И то и другое дети люто ненавидели

Сам писатель очень мало писал о своих родителях и о своем детстве. Вот один из немногих отрывков:

«Я получил в детстве религиозное образование и такое же воспитание — с церковным пением, с чтением апостола и кафизм в церкви, с исправным посещением утрени, с обязанностью помогать в алтаре и звонить на колокольне. И что же? Когда я теперь вспоминаю о своем детстве, то оно представляется мне довольно мрачным, религии у меня теперь нет. Знаете, когда, бывало, я и два мои брата среди церкви пели трио «Да исправится» или же «Архангельский глас», на нас все смотрели с умилением и завидовали моим родителям, мы же в это время чувствовали себя маленькими каторжниками»

Когда я теперь вспоминаю о своем детстве, то оно представляется мне довольно мрачным

Все дело в том, что набожный Павел Егорович, отец будущего писателя, постоянно заставлял троих своих старших сыновей репетировать церковные песнопения и петь в церковном хоре. Усталость детей, невыученные уроки или их слезы не были для него достаточной причиной прерывать столь ненавидимые его детьми спевки.

Яркую картину детских лет жизни Антона Чехова оставил его брат – Александр Чехов. Вот потрясающий отрывок из его мемуаров:

«Антоша — ученик 1-го класса таганрогской гимназии — недавно пообедал и только что уселся за приготовление уроков к завтрашнему дню. Перед ним латинская грамматика Кюнера. Урок по-латыни трудный: нужно сделать перевод и выучить слова. Потом — длинная история по закону божию. Придется посидеть за работою часа три. Зимний короткий день уже подходит к концу; на дворе почти темно, и перед Антошей мигает сальная свечка, с которой приходится то и дело снимать щипцами нагар.  Антоша обмакнул перо в чернильницу и приготовился писать перевод.

Отворяется дверь, и в комнату входит отец Антоши, Павел Егорович, в шубе и в глубоких кожаных калошах. Руки его — серо-синие от холода.

— Тово… — говорит Павел Егорович, — я сейчас уйду по делу, а ты,Антоша, ступай в лавку и смотри там хорошенько.

У мальчика навертываются на глаза слезы, и он начинает усиленно мигатьвеками.

— В лавке холодно, — возражает он, — а я и так озяб, пока шел из гимназии.

— Ничего… Оденься хорошенько — и не будет холодно.

— На завтра уроков много…

— Уроки выучишь в лавке… Ступай да смотри там хорошенько… Скорее!..Не копайся!..

Антоша с ожесточением бросает перо, захлопывает Кюнера, напяливает на себя с горькими слезами ватное гимназическое пальто и кожаные рваные калоши и идет вслед за отцом в лавку. Лавка помещается тут же, в этом же доме. В ней — невесело, а главное — ужасно холодно. У мальчиков-лавочников Андрюшки и Гаврюшки — синие руки и красные носы. Они поминутно постукивают ногою об ногу, и ежатся, и сутуловато жмутся от мороза.

— Садись за конторку! — приказывает Антоше отец и, перекрестившись несколько раз на икону, уходит.

Мальчик, не переставая плакать, заходит за прилавок, взбирается с ногами на ящик из-под казанского мыла, обращенный в сиденье перед конторкой, и с досадою тычет без всякой надобности пером в чернильницу. Кончик пера натыкается на лед: чернила замерзли. В лавке так же холодно, как и на улице, и на этом холоде Антоше придется просидеть по крайней мере часа три: он знает, что Павел Егорович ушел надолго… Он запихивает руки в рукава и съеживается так же, как и Андрюшка и Гаврюшка. О латинском переводе нечего и думать. Завтра — единица, а потом — строгий нагоняй от отца за дурную отметку…

Семья Чеховых. / Слева направо, стоят: Иван, Антон, Николай, Александр и М. Г. Чехов (дядя писателя); сидят: Михаил, Мария, П. Е. Чехов (отец писателя), Е. Я. Чехова, Л. П. Чехова (тетя писателя), Георгий Чехов (двоюродный брат писателя). Фотография С. С. Исаковича, Таганрог, 1874 г. Фото с сайта www.anton-chehov.info
Семья Чеховых. / Слева направо, стоят: Иван, Антон, Николай, Александр и М. Г. Чехов (дядя писателя); сидят: Михаил, Мария, П. Е. Чехов (отец писателя), Е. Я. Чехова, Л. П. Чехова (тетя писателя), Георгий Чехов (двоюродный брат писателя). Фотография С. С. Исаковича, Таганрог, 1874 г. Фото с сайта www.anton-chehov.info

Едва ли многим из читателей и почитателей покойного Ант.П.Чехова известно, что судьба в ранние годы его жизни заставила его играть за прилавком роль мальчика-лавочника в бакалейной лавке среднего разряда. И едва ли кто поверит, что этот строгий и безусловно честный писатель-идеалист был знаком в детстве со всеми приемами обмеривания, обвешивания и всяческого торгового мелкого плутовства. Покойный Антон Павлович прошел из-под палки эту беспощадную подневольную школу целиком и вспоминал о ней с горечью всю свою жизнь. Ребенком он был несчастный человек.  В его произведениях внимательному читателю бросается в глаза одна, не особенно заметная с первого взгляда, черта: все выведенные им дети — существа страждущие или же угнетенные и подневольные. Варьке, отданной в услужение к мастеровому, нет времени выспаться, и она душит ребенка в колыбели,   чтобы сладко заснуть («Спать хочется»). Егорушка, которого родственник и сельский священник везут в город учиться, не выдастся во всем длинном рассказе («Степь») ни одной чертой, которая говорила бы о его жизнерадостности.   Даже группа детей,   так оживленно играющая в лото («Детвора»), играет не в силу потребности детски-беззаветно повеселиться, а от гнетущей скуки, на которую обрекли эту детвору уехавшие в гости родители.

Большинство чеховских детей   нарисовано автором   так,   что   читателю, познакомившемуся с ними, невольно делается как-то жаль их и грустно.    Этот тон и эти мастерски написанные, с оттенком грусти, портреты детворы выхвачены прямо из жизни и находят себе объяснение в далеком прошлом автора и в его собственном детстве.

В зрелые годы своей жизни он не раз говаривал в интимном кружке родных и знакомых:

— В детстве у меня не было детства…

Антон Павлович только издали видел счастливых детей, но сам никогда не переживал счастливого, беззаботного и жизнерадостного детства, о котором было бы приятно вспомнить, пересматривая прошлое. Семейный уклад сложился для покойного писателя так неудачно, что он не имел возможности ни побегать, ни порезвиться, ни пошалить. На это не хватало времени, потому что все свое свободное время он должен был проводить в лавке. Кроме того, на всем этом лежал отцовский запрет; бегать нельзя было потому, что «сапоги побьешь»; шалить запрещалось оттого, что «балуются только уличные мальчишки»; играть с товарищами — пустая и вредная забава: «товарищи бог знает чему научат»…

— Нечего баклуши бить на дворе; ступай лучше в лавку да смотри там хорошенько; приучайся к торговле! — слышал постоянно Антон Павлович от отца.

— В лавке по крайней мере отцу помогаешь…

И Антону Павловичу приходилось с грустью и со слезами отказываться от всего того,   что свойственно и даже настоятельно необходимо детскому возрасту, и проводить время в лавке, которая была ему ненавистна. В ней он, с грехом пополам, учил и недоучивал уроки, в ней переживал зимние морозы и коченел и в ней же тоскливо, как узник в четырех стенах, должен был проводить золотые дни гимназических каникул. Товарищи в это время жили по-человечески, запасались под ярким южным солнцем здоровьем, а он сидел за прилавком от утра до ночи, точно прикованный цепью. Лавка эта, с ее мелочною торговлей и уродливой, односторонней жизнью, отняла у него многое.

— Антоша, бери ключи и ступай с Андрюшкой и Гаврюшкой отпирать лавку! А я к поздней обедне пойду, — отдаст приказ Павел Егорович.

Мальчик с кислою миной поднимается из-за стола, за которым только что пил чай, и без возражений идет исполнять приказание, хотя ему и очень грустно. Он еще вчера условился с товарищем-соседом прийти к нему играть в мяч.

— Павел Егорович, пожалей ты ребенка! — вступается Евгения Яковлевна, мать Антоши. — Ведь ты его чуть свет разбудил к ранней обедне… Он обедню выстоял, потом домашний акафист выстоял… Ты ему не дал даже и чаю напиться как следует… Он устал…

— Пускай приучается, — отвечает Павел Егорович. — Я тружусь, пускай и он трудится… Дети должны помогать отцу.

— Он и так всю неделю в лавке сидит. Дай ему хоть в воскресенье отдохнуть.

— Вместо отдыха он баловаться с уличными мальчишками начнет… А если в лавке никого из детей не будет, так Андрюшка с Гаврюшкой начнут пряники и конфекты лопать, а то и деньги воровать станут… Сама знаешь, без хозяина товар плачет…

Против этого аргумента даже и Евгения Яковлевна ничего возражать не может, и ее доброе материнское чувство невольно отступает на второй план. Она так же, как и Павел Егорович, убеждена в том, что Андрюшка и Гаврюшка — страшные воры и что за ними нужно смотреть и смотреть, хотя ни один из них до сих пор еще не был уличен».

Антону Чехову 19 лет. Фото с сайта www.anton-chehov.info
Антону Чехову 19 лет. Фото с сайта www.anton-chehov.info

Предпринимательство Павла Чехова закончилось плачевно – он разорился и чтобы не оказаться в долговой тюрьме сбежал из родного Таганрога в Москву, где уже учились старшие сыновья. Когда Антон Чехов вырос и стал знаменитым писателем, он купил дом в деревне Мелихово, где в итоге поселился и его отец и мать и другие родственники. Даже в доме, принадлежавшем сыну, Павел Чехов не мог избавиться от привычки командовать. Вот еще один отрывок из воспоминаний брата писателя:

«Отец прошел тяжелую жизненную школу. С детства его отдали в мальчики-лавочники и колотили нещадно. Сделавшись самостоятельным купцом, он, в свою очередь, кормил зуботычинами и подзатыльниками своих мальчиков-лавочников и приказчиков. За одну зуботычину сподобился даже побывать и у мирового. Поселившись у сына в Мелихове и оказавшись не у дел, он никак не мог расстаться со своей старой привычкой, как с атрибутом власти, и не раз угощал подзатыльниками двух прислуг — девочек Машу и Анюту. Брата это страшно возмущало, но отец всякий раз прибегал к своей покаянной фразе:

— Прости, Антоша, больше не буду… А если их не учить, то никакого повиновения не будет.

Брат, всегда сдержанный и в высшей степени деликатный, никогда не возвышал голоса, и сделать кому-либо даже легкое замечание было для него очень тяжело. После смиренной фразы отца брат обыкновенно умолкал.

— Вот этак вот обезоружит, — сказал мне однажды брат, — а там, глядишь, опять…»